Л

Как-то весной ребе Шалом Бер из Любавичей увёз семью на загородную дачу. Прогуливаясь с сыном и будущим преемником, ребе Иосифом Ицхаком, Шалом Бер указал на ростки пшеницы, взошедшие на окрестных полях, и сказал:
— Вот — лицезрение божественного! Каждый стебелёк, каждое его движение на ветру есть проявление разума Божьего. Творение есть мысль Господня, явленная в материальных формах мира.
Внезапно Иосиф Ицхак осознал, что в какой-то момент слова отца породили в нём странное и совершенно отчётливое чувство. Он ощутил, что его тело, другие тела, вообще весь мир — проявление Бога. Походя, он сорвал с дерева лист и начал рассеянно его теребить, всё глубже погружаясь в радостное переживание единства с бытием.
— Иосиф Ицхак! — сурово обратился к нему отец. — Мы толкуем с тобой о том, как Господь проявляет Себя в творении, и именно в этот момент ты, оторвав листок от ветки, уничтожаешь его без малейшей надобности. Неужели ты полагаешь, что у этого листка не было иного предназначения в мире, кроме как служить твоей бездумной прихоти? Неужели его «я» менее ценно, чем твоё? Да, вы различны, но кто тебе сказал, что ты выше? Каждая вещь имеет своё предназначение от Бога, а ты помешал этому листочку исполнить его предназначение, раскрыть миру смысл его бытия.
Иосиф Ицхак устыдился своего легкомыслия, и ребе сказал:
— Раскаяние — это хорошо. Извлеки же урок из этого случая. Наши мудрецы учат: спит ли человек, бодрствует ли — так и жди от него какого-нибудь вреда.

Мастер дзэн Миеси читал по вторникам часовые лекции. В очередной вторник Миеси зашёл в лекционный зал, готовясь говорить о понимании красоты в дзэн. Аудитория была уже заполнена. Но едва Миеси занял своё место и открыл рот, как из соседней деревни стали доноситься потоки жутчайшего мата...
Весь час Миеси молчал, а слушатели внимали звукам матерщины из-за холма.
Спустя час Миеси сказал:
— Лекция окончена.
И вышел из зала.

Однажды к ребе Меиру из Перемышля пришёл за советом мужчина. Он с горечью пожаловался, что в городе у него появился конкурент, который может пустить его по миру.
— Обращал ли ты когда-нибудь внимание на то, что конь, подходя к водопою, бьёт копытом по берегу? Знаешь, почему он так делает? — спросил ребе.
Мужчина, раздосадованный тем, что ребе, очевидно, совсем не понял его жалобы, изумлённо на него воззрился.
— Я тебе объясню, — продолжал ребе Меир. — Когда конь склоняет голову к воде, чтобы пить, он видит собственное отражение. Ему кажется, будто это другой конь, и он начинает стучать копытом, чтобы отпугнуть соперника и сохранить воду для себя. Нам с тобой такое поведение кажется глупым. Мы знаем, что страхи коня необоснованны и воды в реке хватит на всех.
— Но какое отношение к моему ремеслу и моему конкуренту имеет дурацкий конь?
— Друг мой, ты и есть этот конь. Ты вообразил, будто реки Божьей щедрости может не хватить, если из неё будешь пить не только ты, но и ещё кто-нибудь, и топаешь копытами по берегу, чтобы отпугнуть воображаемого конкурента.
— Воображаемого? — переспросил мужчина.
— Бог даёт богатство каждому из нас, и никто кроме Него не может отнять то, что тебе предназначено. Старайся вести своё дело мудро и помни: всё, что к тебе приходит, даётся свыше. Все твои конкуренты — лишь отражения тебя самого, которые ты видишь в реке.

Склонив гибкую шею к зеркалу воды, лебедь долго всматривался в свое отражение. Он понял причину усталости и озноба, пронизывающего все тело, словно в зимние холода.

Теперь он доподлинно знал, что час его пробил и настала неотвратимая пора прощания с жизнью.

Его перья были так же прекрасны и белоснежны, как и в далекие годы юности. Ему удалось пронести в незапятнанной чистоте свое одеяние через все жизненные невзгоды и испытания, через зной и стужу.

И теперь он был готов спокойно и достойно закончить свои дни.

Изогнув красивую шею, он медленно и величаво подплыл к старой плакучей иве, под чьей сенью любил, бывало, пережидать летний зной.

Опустился вечер, и закат окрасил в пурпур спокойные воды озера.

В глубокой вечерней тишине, воцарившейся вокруг, послышалось лебединое пение. Никогда ранее лебедь не пел с такой проникновенной задушевностью и щемящей тоской. Он вдохновенно пел о своей любви к природе, небу, воде, земле...
- Лебедь поет,- прошептали зачарованные прощальной песней рыбы, птицы и все прочие обитатели полей, лесов и лугов.- Это песня умирающего лебедя.

Нежная грустная песня эхом разнеслась по округе и замерла с последними лучами солнца.